Александр Халифман. Игры разума


 

Александр Халифман. Фото Елена МаксимоваРАЗГОВОР ПО ПЯТНИЦАМ

      18 января знаменитому гроссмейстеру, чемпиону мира ФИДЕ-1999 исполняется 50

Праздники отшумели – но гирлянды еще висят. И мы, и Халифман смотрим за окно задумчиво. Гроссмейстер, милый человек, прилетел в Москву специально на интервью, тем же вечером обратно в родной Петербург.

Мы сидим в кафе неподалеку от аэропорта. Халифману вот-вот пятьдесят, – и он печален.

      Когда-то этот человек взорвал шахматное общество, неожиданно для всех став чемпионом мира. Пусть и не играли в Лас-Вегасе-1999 Каспаров с Анандом.

Тот Лас-Вегас – и звездный час, и боль.

О драме, случившейся в жизни чемпиона мира, мы не догадывались…

РЯДОВОЙ

      – Анатолий Карпов нам рассказывал, как встречал Новый год за шахматной доской на турнире в Гастингсе. Из-за доигрывания пропустил полночь и по московскому времени, и по британскому. С вами такое бывало?

      – Ровно 30 лет назад проходил юношеский чемпионат Европы. Обеспечил первое место за два тура до финиша. 31 декабря играю с финном. Вроде хочется победить – но партия затягивается. Думаю: да ну… Турнир-то я выиграл? Выиграл! Вот не максималист я! Дело к полуночи – предложил ничью.

      – Финн обрадовался?

      – По-моему, на это и рассчитывал. Вообще-то для меня Новый год – праздник домашний, я от турниров чаще отказывался. Но есть гроссмейстеры-маньяки, которые обожают новогодние посиделки за шахматной доской.

      – Самый необычный ваш Новый год?

      – С шахматами он не связан. Если тот, где финн получил ничью, я встречал свободным человеком, за границей, то следующий – уже рядовым Советской армии. Был в наряде на кухне.

      – Картошку чистили?

      – Посуду мыл ледяной водой. Но там хоть можно было подумать о своем. Поэтому не рвался с кухни обратно в казарму.

      – Спирта не было?

      – Что вы! Откуда? Меня только-только призвали. Домыл посуду – и лег спать. Часть приличная, хозяйственный взвод при академии Можайского. Туда с мрачных окраин Советского Союза солдат не брали. Так что обстановка была если не интеллигентная, – то спокойная.

      На второй год службы ездил уже по шахматным сборам. То первенство Вооруженных сил, то Кубок чемпионов. До сих пор лежат часы с гравировкой от министра обороны за победу в Кубке. Кто ж тогда был-то… Язов, точно! «От маршала Язова – рядовому Халифману». Я даже успел поработать в бригаде у ясного солнышка нашего…

      – Это у кого?

      – У Карпова. Он же относился к ЦСКА. Считался шахматным генералом. Другим генералам солдаты баньку строят на участке. А генералу Карпову помогали с вариантами. В подмосковном пансионате – рядовой Халифман, рядовой Иванчук. Васю специально командировали из Прикарпатского округа.

      – Помогли Карпову?

      – Не факт. Он готовился к очередному матчу с Каспаровым. Начни играть в те шахматы, которые нравились мне, Гарри Кимович его бы разгромил. У Анатолия Евгеньевича другая территория, позиционная игра. А я молодой, комбинационный…

      – Значит, вы с юности рядом с Иванчуком. Человеком невероятным.

      – Вася – это космос! Что-то близкое к Фишеру. Всё в жизни, что не шахматы, Иванчук воспринимал как досадную помеху. Я в большом преклонении перед его гением.

      – Нам говорили, Иванчук после поражения может заплакать.

      – Заплакать-то – ладно. Мне кажется, Вася и головой о стену может удариться. Иногда под впечатлением от сыгранной партии начинает скакать по фойе гостиницы, что-то бормоча под нос. А рядом туристы, далекие от шахматного мира. Представляете их реакцию?

      – Как же он служил?

      – В Прикарпатье ему создали условия. Шахматная организация там была серьезная, все понимали, что за фигура – Иванчук. Едва ли столкнулся с «дедами».

      – В гости к Василию заглядывали?

      – Ни разу. Это не Боря Гельфанд, у которого я и на свадьбе в Минске был. Предполагаю, у Васи дома всё в пыли, валяются книжки, посреди стол с вытертой до блеска шахматной доской. Компьютер он не любит, работает исключительно с «живой» доской.

      – У него же была супруга-шахматистка, Галлямова.

      – Алиса – это давным-давно. Потом была еще жена. Но я не думаю, что Иванчук на это обращал много внимания.

      – Сейчас как поживает?

      – По-прежнему играет. Конечно, это дорога с ярмарки, в марте стукнет 47. Но Вася будет биться до последнего. Шахматы – его жизнь.

      – Что помешало Иванчуку забраться очень и очень высоко?

      – Нервная система. У Васи она уязвима.

      – Нельзя постоянно жить шахматами?

      – Да! Опасно заныривать на такую глубину! Нужно уметь переключаться. В молодости я занимался, наверное, не больше Иванчука – но мой КПД выше. Потому что Васю шахматы привлекали во всех проявлениях, изучал какие-то безумные, экзотические гамбиты. Я же старался действовать рационально. Не распылялся.

      – То, что с вами происходило после партии с Виталием Цешковским, у Иванчука случается регулярно?

      – Вот-вот. Человек настолько погружен в шахматы, что это начинает работать против него.

      – Правда, что из-за поражения от Цешковского вы перестали спать ночами? Сходили с ума?

      – Ну уж нет, с ума не сходил. Мне не так много дано, но один из плюсов – стабильность. Тогда был срыв, который длился пару дней. Если б победил – получал бы отличные шансы в своем первом чемпионате СССР. Но я проиграл и расклеился. Наутро проснулся в полной убежденности, что это – дурной сон! А партия мне лишь предстоит! Некоторое время пытался соотнести все с реальностью.

      – А говорите, с ума не сходили.

      – Но я же не побежал в турнирный зал, не потребовал играть эту партию – потому что вчерашнее мне приснилось. «День сурка» в классическом виде!

ПЕРЕЛЬМАН

      – Вы так и остались без диплома?

      – Да. В тот момент выхода не было. Либо учиться – либо ездить по шахматным турнирам. Когда бросал университет, не предполагал, что загремлю в армию. Солидные дяди с погонами с военной кафедры другого института клялись, что все будет нормально: «Да какая армия? Мы переведем, не волнуйся!»

      – А потом?

      – Пропали. Законы были хитрые – всё на тоненького. При смене вузов существовали две категории. В первом случае отсрочка от армии сохранялась, во втором – сразу сгорала.

      – У вас были ситуации, когда понадобился бы диплом?

      – Нет. Тут что-то от лукавого. Если речь о работе шахматным тренером – какое к этому имеет отношение диплом матмеха?

      – У молодых гроссмейстеров тоже дипломов нет?

      – Подавляющее большинство без школьного образования! Нет диплома у Карлсена, Каруаны, Грищука… Вообще это легенда, что для игры в шахматы надо быть интеллектуалом в жизни. Ученым масштаба Ботвинника или певцом вроде Смыслова. Ратмир Холмов был грузчиком. При этом замечательный мужик и шахматист.

      – За три курса матмеха насмотрелись на странноватых студентов?

      – Чудаков хватало. Абстракции запредельного уровня, заблудиться в этом внутреннем мире проще простого. Я же еще в школе учился с Гришей Перельманом, в параллельных классах.

      – Школьник Перельман всюду ходил с мамой?

      – Нет. Гриша был веселый парень, анекдоты рассказывал, в шахматы неплохо играл. Если Иванчук при знакомстве целиком был «там», к внешнему миру имел касательство относительное, то Перельман одной ногой все-таки находился «здесь». Но иногда взгляд резко менялся. Вроде только что Гриша был с нами, и вдруг мыслями уже где-то далеко. Игры разума!

      – С тех пор виделись?

      – Нет. Я уезжал на три года в Германию, а когда вернулся – Гриша окончательно ушел в себя. Живет уединенно.

      – Получи вы миллион долларов, как Перельман – на что потратили бы?

      – Это вопрос – кому бы миллион достался? Мне 30-летнему? Или сегодняшнему?

      – Сегодняшнему.

      – Сейчас у меня такое подавленное состояние, что засунул бы миллион в трехлитровую банку – и спрятал в место понадежнее. На собственном примере знаю, насколько полна жизнь неприятными неожиданностями. Мечты во что-то вложиться у меня нет. Но есть вещи, от которых лучше страховаться. Я в курсе, сколько в нашей стране стоит нормальная медицина.

      – Почему подавлены?

      – По причине неопределенности будущего. Хотелось красиво отметить юбилей, а потом думаю: да гори огнем!

      – Неопределенность в тренерской работе?

      – Да. Настоящий кайф – помогать шахматистам из сильного мастера превращаться в классного. Но огромного спроса на эту работу нет.

      – Как-то в Питере мы встретились с боксером Романом Кармазиным, экс-чемпионом мира среди профессионалов. Он тоже давал уроки. Одно занятие – 400 рублей. У вас какие цифры?

      – 400 рублей – несерьезно. Не представляю, какие жизненные бедствия могут довести чемпиона мира по боксу до уроков за 400 рублей. У меня расценки совсем другие. Тренировать очень нравится. Хотя попадаются проблемные ученики.

      – Что такое – проблемный ученик? Тупой?

      – Тупые до мастерского уровня не доходят. А вот патологически ленивые случаются. Никакие трюки с мотивацией не прокатывают – будто лбом об стену! Придумываешь им заманухи, кнуты и пряники – а слышишь вялое: «Да зачем мне это?»

      – Вы о гроссмейстерах?

      – Да! На природном таланте 16-летними пробиваются в мировые Top-100. Рядом элита. Внезапно застывают.

БАНК

      – Как разлетелись ваши полмиллиона долларов за Лас-Вегас?

      – Можно, перекурю? Это больная тема… Полмиллиона не разлетелись, а улетели. Я решил, что нужна та самая «подушка безопасности». Отнес деньги в западный банк. Время спустя обнаружил – ни счета, ни денег.

      – Что ж за банк?

      – Пока не скажу. В Германии. Помню этот момент – спокойно прихожу: «Сколько у меня на счету?» Девочка щелкает клавишами: «Такого счета не существует». Я проверяю циферки, показываю: «Вы не ошиблись?» – «Он закрыт пять лет назад». Дальше завязалась переписка.

      – Что выяснили?

      – Мне присылали дивные ответы на немецком языке. Оказалось, за пять лет до этого кто-то написал: «Прошу все мои деньги снять с такого-то счета и перевести в другой банк». Ни даты, ни точной суммы. Когда я показывал эту бумажку людям, связанным с банковским хозяйством даже в нашей стране, они хохотали: «Да по такому „документу“ 100 евро не переведешь!» Это долгая и грустная история, которая еще не закончилась…

      – Так вы судитесь?

      – Пока нет. Видимо, буду. Западные юристы огорчили до невозможности. Это в кино показывают, как дама пролила на себя кофе, отправилась в суд и выиграла миллион. Потому что на стаканчике не написано, что кофе горячий. На самом деле, если частное лицо судится с мощной корпорацией – все настолько спорно!

Первый юрист сказал, что дело выеденного яйца не стоит, и мне сейчас все принесут. Вместе с компенсацией за моральный ущерб. Потом заговорили иначе: «А если банк приведет пять свидетелей, которые подтвердят, что именно ты сделал перевод? Ксерокс паспорта у них есть, ты же открывал счет». Подпись на бумажке не моя и не слишком похожа. Как говорится, «в общих чертах». Но ни одна почерковедческая экспертиза не дает стопроцентную гарантию. Суд может принять во внимание – а может не принять. Это не ДНК, не отпечаток пальца.

      – Ваша версия – что произошло?

      – Сговор на определенном этапе. Уверен, мошенничество со стороны отдельного клерка, а не организации.

      – В каком году вскрылось?

      – В 2008-м. Пять лет счет не проверял. Ну, лежит и лежит. Хранил бы в трехлитровой банке – что, раз в неделю ее надо откапывать? После Лас-Вегаса на волне успеха прилично зарабатывал, что-то добавлял. Затем стал реже бывать в Европе, и в банке не появлялся.

      – Сколько было денег?

      – Около 600 тысяч долларов.

      – История тянется восемь лет. Не пора ли ускориться?

      – В Германии на ответ четкие сроки, оговоренные законом, – четыре месяца. Немцы их используют по полной программе. Причем ответы из серии – «она утонула». «Что с моим счетом?» Четыре месяца спустя письмо: «Ваш счет закрыт такого-то числа 2003 года. С уважением». Шлю второе письмо: «Закрыт на каком основании?» Еще четыре месяца – приходит та самая филькина грамота с поддельным автографом.

      – У вас есть ощущение, что банк это дело расследует?

      – Ощущение, что от меня отмахиваются. Скорее всего, понимают, что их косяк. Но признать – неприемлемо. Репутация! Меня юристы предупредили: банк пойдет до конца. У него серьезные адвокаты. Не предугадаешь, что будут изобретать и додумывать. Возможны встречные иски.

      – Ваше внутреннее равновесие здорово пошатнулось после этого?

      – Если б сразу дошло – было бы плохо дело. Но доходило постепенно. Сначала-то думал, ерунда, сбой программы. Это же банк, а не МММ! Мне казалось, на Западе отрегулировано все идеально. На улице обидят – полиция разберется. Машина на тебя наедет – тоже, пусть за рулем хоть сын бургомистра. Но когда оказываешься в финансовых непонятках против корпорации – большой вопрос, кто и с чем разберется.

      – Помните, как рассказывали жене?

      – Звонил ей в тот же день, перепроверял циферки счета. Софья не приучена к роскошной жизни. А на нероскошную нам хватает.

КАСПАРОВ

      – Напряжение в ваших отношениях с Каспаровым откуда возникло?

      – Из-за моего длинного языка.

      – Что-то про Гарри Кимовича ляпнули?

      – Боже упаси! 1992 год, Олимпиада в Маниле. Утром в столовой встречаю Клару Шагеновну, маму Каспарова. «Саша, рада вас видеть. Гарик на завтрак не ходит. Что посоветуете взять?» Обычный доброжелательный разговор. Потом сообщает: «Я считаю, Дреев здесь играет слабо, на следующие туры его выставлять не надо». Мне бы промолчать! Или кивнуть!

      – Что ответили?

      – «А почему это вас беспокоит? У команды есть тренеры, они решат…» Без всяких грубостей и переходов на «ты». Тут же взгляд – короткий, как укус змеи. Больше с ней никогда в жизни не обменялись даже словом. Я здороваюсь – она проходит молча. И с Каспаровым отношения испортились. Не знаю, мама повлияла или съезд.

      – Какой съезд?

      – Шахматистов, в 1993-м. Когда его посетила волшебная идея – развалить ФИДЕ. С трибуны расписывал, что заживем, как в сказке. А я из зала позволил себе пару реплик. Выражая некоторый скепсис. Потому что это был не первый организационный опыт Гарри Кимовича. В конце 80-х создали «Ассоциацию гроссмейстеров», провели несколько турниров. С ФИДЕ не дрались – но война амбиций, и Гарри Кимович произнес: «Я Ассоциацию породил, я ее и убью…»

      – С ним-то здоровались?

      – То начинали, то прекращали.

      – В каждом соприкосновении с Каспаровым чувствовали, что он вас терпеть не может?

      – Да я на этом не зацикливался. Старался быть толстокожим.

      – Он же вас ни разу не обыграл?

      – Все четыре партии в «классику» завершились вничью. Одна из них стоила Каспарову победы на турнире в Реджо-Эмилии. Накануне заключительного тура он делил с Анандом первое место. Со мной белыми не справился. А Виши черными одолел Белявского и выиграл турнир.

      – Прошлой осенью Каспарова дисквалифицировали на два года за нарушение морального кодекса ФИДЕ.

      – То, что провернули Каспаров с Леонгом (экс-генеральный секретарь ФИДЕ. – Прим. «СЭ»), пахнет скверно. Хотя не во всех странах лоббизм уголовно наказуем. А с другой стороны – судьи кто?! Если уж комитет по этике дисквалифицировал Каспарова, за разные фокусы нужно было наказать и господина Макропулоса!

      – Нынешнего и.о. президента ФИДЕ?

      – Совершенно верно. В той ситуации все хороши. Я не сторонник теории Ломброзо, но достаточно взглянуть на лицо Макро, чтоб составить мнение об этой персоне. Хуже всего, что он абсолютно не уважает шахматистов! Даже не стремится вести себя корректно!

      – Самое яркое проявление в этом плане?

      – Олимпиада в Элисте. Участников и руководителей ФИДЕ поселили в Сити-Чесс. Макро закатил в номере праздник. Детали оставим за кадром – но было очень громко. Всю ночь. В том же коттеджике жил гроссмейстер Рублевский. Когда пожаловался на шум, Макро усмехнулся: «Ты кто такой?! Твое мнение меня не волнует!» Поверьте, это не единственный эпизод.

      – Что вы не понимали про Каспарова раньше, но поняли годы спустя?

      – Всегда знал, что он страшно эгоцентричен. Есть Каспаров – и мир вокруг него. Шахматист-то гениальный. Исключительно быстрый и глубокий счет. Способность концентрироваться в критический момент. Схватывать мельчайшие нюансы в секунду. Все это укрепило в нем мысль, будто в любых областях он личность вселенского масштаба. Легендами обросли истории, как еще в институте поучал профессоров. Это не мания величия. Особенность характера.

      – Вас критический момент заставлял сконцентрироваться – и начинали лучше играть?

      – К сожалению, нет. Я не паниковал. Проблема в том, что этот момент не улавливал. Не ходит же судья с колокольчиком: «Внимание! Критический момент, пора напрячься!» Бывало, вот он, рядом – но проскользнул. А я не заметил.

ДИПЛОМАТ

      – Из-за конфликта с Каспаровым вас в середине 90-х перестали приглашать на крупные международные турниры?

      – Напрямую увязывать это с Каспаровым глупо. В теорию заговора не верю. Но и случайностью не назовешь. Я не жалуюсь – констатирую факт. С 1993-го по 1997 годы у шахматистов с моим рейтингом было гораздо больше возможностей играть в круговых элитных турнирах. Я же болтался в безвоздушном пространстве. Когда в 33 года решил уходить и заняться собственной школой, к всеобщему изумлению выиграл Лас-Вегас. И вспомнил Корчного.

      – Почему?

      – В советских газетах была рубрика – «Письма трудящихся». Там в период матча с Карповым прикладывали «отщепенца» Корчного. Если не читали, много потеряли. А в 1999-м раскрываю немецкий шахматный журнал и вижу серию писем читателей – о себе. Отщепенцем не называли, но смысл такой – чемпион липовый, позор ФИДЕ, Илюмжинову…

      – А вы?

      – Поначалу дергало. Со временем привык. Мне ставят в вину, что выиграл тяжелейший турнир, где не было Каспарова и Ананда. Зато были Крамник, Широв, Гельфанд, Адамс, Камский…

      – Кто-то из гроссмейстеров отреагировал так же, как немецкие «трудящиеся»?

      – Не столь топорно, на уровне подтекста. Мол, нокаут-система – фикция. Да, «классика» – это традиции. Там, как нигде, велика роль тренерских бригад, целевой подготовки. Но у почтенной публики затяжные матчи порой интереса не вызывают. А в «нокауте» сюжеты невероятные, триллеры – раз в два дня!

      – Когда осознали, что в Лас-Вегасе победить реально?

      – В меня никто не верил. Перед отлетом давал в Пулкове интервью ветерану питерской журналистики Эрнесту Серебренникову. Включили камеру, слышу бодрый голос: «Не беда, Александр, если проиграете на ранней стадии. В школе ваш опыт все равно пригодится молодым шахматистам…» Я виду не подал, но завелся. Это чувство усилилось, когда в первой партии меня обыграл Баруа, не самый грозный гроссмейстер из Индии. Думаю – да что ж такое?! Во втором круге с приключениями дожал Камского. И тут что-то открылось. Понял – возможно всё.

      – Как спалось накануне финала?

      – Великолепно. Прежде были перебои со сном. Четко помню, что началось это в 1989-м. Гронинген, длинная, занудная партия с голландским мастером. Выигрываю. Вечером ложусь, а мозг не выключается, идет бесконечный счет вариантов. С той поры перепробовал разные техники быстрого сна – ничего не помогало. А в Вегасе засыпал, как младенец. Был уже так измотан, что не осталось сил нервничать, думать о посторонних вещах. Например, о деньгах. В итоге последним узнал подробности, связанные с призовым фондом.

      – То есть?

      – Он был 5 миллионов долларов, из них победителю – 600 тысяч. В июле за месяц до старта приехал в Вегас с инспекцией крупный функционер ФИДЕ. Сразу оговорюсь – не Кирсан Николаевич. Оценил готовность к турниру, ну и не удержался, поиграл в казино.

      – Неудачно?

      – Весьма. Совпадение или нет, но именно после этого с призовым фондом возникли проблемы. В прессе не афишировали. С шахматистами, которые вылетели в первом и втором круге, расплатились. Остальным вручали расписки, ссылаясь на временные трудности.

      – И вам?

      – В сентябре перечислили часть суммы, пообещав окончательный расчет к Новому году. Жду. 10 декабря, 20-е, 30-е – тишина. Утром 31-го звонит телефон: «Александр Халифман?» – «Да» – «Кирсан Николаевич просил кое-что передать. Как с вами встретиться?» Диктую адрес – жил тогда на окраине Питера. «Возле дома автобусная остановка. Буду там стоять».

      – Интересно.

      – Вылезаю на остановку, снежок валит, благодать. Тормозит джип, выходит серьезный дядька в кожаной куртке: «Кирсан Николаевич всегда держит свои обещания!» Протягивает дипломат – и по газам.

      – Что в дипломате?

      – Как в гангстерском кино – пачки долларов. Вся причитающаяся сумма – в районе 400 тысяч.

      – Пересчитали?

      – Дома. На остановке хватило ума не открывать дипломат.

      – Самое комичное, что дарили вам за победу на турнире?

      – Расскажу две истории из 90-х. Первая – сеанс на птицефабрике в Ленинградской области. Человек, все организовавший, слезно извинялся за то, что не смог заплатить сумму, о которой изначально договаривались. Довез меня до дома, открыл багажник. Со словами: «Вот вам маленький сувенир» вручил короб бройлерных цыплят. Жена их потом раздавала родственникам и друзьям.

      – Представляем, какой смрад на птицефабрике.

      – Обошлось. Ехал с опаской, что будем играть в сарае, под кудахтанье и запах. Но сеанс был в ДК, антураж стандартный.

      – А вторая история?

      – Сеанс в Германии. Бонусом организаторы подарили красивейший комплект шахмат, сделанный по эскизам знаменитого художника Йозефа Бойса. Не эксклюзив, фабричный выпуск, но все равно круто. Дома решил поближе ознакомиться с его творчеством. И вычитал, что никакими эскизами шахматных фигур Бойс не занимался. То, что выдают за его работу – фуфло. Теряюсь в догадках – сами-то немцы об этом знали?

ОСОБНЯК

      – Илюмжинов недавно описывал в интервью, как в 1999-м после Лас-Вегаса отправился с вами на прием к Путину: «Сидим, чай пьем. Путин спрашивает: „Есть проблемы?“ Все-таки они с Халифманом земляки. Александр вытаскивает бумажку. Речь шла об аренде здания под шахматную школу. „Нехило!“ – отвечает Путин. Ну а мой вклад выразился в том, что подарил школе оборудование: шахматы, учебники, компьютеры…»

      – Подарков Кирсана Николаевича мы не увидели. Наверное, затерялись в пути. И «нехило» от Путина я не слышал. Он сразу начал расспрашивать про здание: «Там военкомат?» – «Нет, в соседнем доме» – «А кошмарная арка?» – «Она, как и особняк, в аварийном состоянии. Планируем отремонтировать».

      – Что за особняк?

      – Трехэтажный, на Фонтанке. Бывший дворец обер-прокурора Глебова. При Екатерине Второй за взятки его сослали в Сибирь. Дом реквизировали и переоборудовали под казарму. При Советской власти чего там только не было. В 90-е город хотел кому-то сдать его в аренду. На меня вышли бизнесмены, предложили разместить там школу.

Следом подключилась питерская федерация шахмат, которую возглавлял Сергей Сердюков, товарищ из «Газпрома». От проекта был в восторге: «Шикарная идея! Это будет не просто школа Халифмана – Дворец шахмат! Сделаем ремонт, даю гарантии…» В общем, Нью-Васюки.

      – Почему?

      – Едва получили разрешение, Сердюков испарился. Мои попытки дозвониться до него неизменно обрывались на заместителе: «С вами свяжутся». Так и не понял логику. За язык Сердюкова никто не тянул. Зачем обещал, что будет вкладываться, а потом включил заднюю?

      – Намучались с особняком?

      – Не то слово! 80 процентов площади в аварийном состоянии! Идет занятие. В предбаннике сидит мама ученика в норковой шубе. Внезапно с потолка отваливается кусок лепнины.

      – На голову?

      – К счастью, нет. Рядом. Куча белой пыли, которой покрылась шуба, крики. Больше того ребенка в школу не приводили… А мы съехали, когда долги по аренде превысили все мыслимые пределы. Но перед этим была смешная история. Из серии «Ленин и печник».

      – Заинтриговали.

      – Как-то заявляются нагловатые тетеньки-общественницы в сопровождении участкового с напарником. Орут: «Самозахват! Освободите помещение в 24 часа!» – «У нас арендный договор…» – «Он не зарегистрирован в бюро учета городского имущества. Поэтому собирайте вещи и выметайтесь». Милиционеры стоят, поддакивают.

      – А вы?

      – Вспомнил, что где-то в столе завалялось письмо с резолюцией Путина. Юридической силы не имеет, но вдруг сыграет? Вытаскиваю. Вот, говорю, еще бумажка. Тетки отмахиваются: «Не будем ничего смотреть!» А участковый за их спинами успевает разглядеть уголок письма со знакомым автографом: «Прошу разобраться и решить вопрос. В.В.Путин». Меняется в лице, тянет за рукав напарника и шепотом: «Валим!»

      – Ушли?

      – Как ветром сдуло! Тетки в шоке. Вчитываются в бумагу, физиономии наполняются ужасом: «Ой, ребятки, извините. А договор – зарегистрируйте».

      – Судьба особняка?

      – Сегодня там одно из подразделений «Газпрома». Но ремонта как не было, так и нет.

ШТОПОР

      – Вы как-то обмолвились, что голландец Ян Тимман в обычной жизни – ярчайший персонаж.

      – Не скажу, что близко знакомы. Он сторонился советских шахматистов. Наверное, были основания. Тимман – богемный, неформал. В нагрудном кармане пиджака постоянно таскал забавный аксессуар. Угадайте, что?

      – Презерватив? Рюмку?

      – Да ну, какая рюмка. Емкость при желании найти нетрудно. Помните у Довлатова? «Я пил из футляра для очков…»

      – Сдаемся.

      – Штопор! Не раз наблюдал, как Ян с торжеством извлекал его, когда нужно было срочно откупорить бутылку.

      – Несколько лет назад на турнире в Индии не вполне трезвый гроссмейстер Ткачев уснул прямо во время партии. Сами такое видели?

      – Дважды. В начале 90-х, за границей. Интернета не было, поэтому на весь мир, в отличие от Ткачева, ребят не ославили. Оба наши бывшие соотечественники. Фамилии не назову. Одного сморило по той же причине, что Ткачева. Другого – из-за джетлага. Хотя злые языки уверяли, что смена часовых поясов ни при чем. В те годы на турнирах всякое случалось.

      – Например?

      – Германия, 500 с лишним участников. От гроссмейстеров подэлитного уровня до садовых любителей. У сцены на первых столах кипит борьба. В том же зале, если отойти метров на пятьдесят, расклад иной. Мужики играют в шахматы, в руках – по кружке пива. Один, двинув пешку, приподнимается. Соперник: «Ты куда?» – «За пивом» – «Мне тоже принеси». При этом атмосфера дружелюбная, никаких эксцессов.

      – Дрались гроссмейстеры на ваших глазах?

      – Только любители. Году в 1990-м под Питером проводил сеанс в международном центре отдыха студентов. Два африканца сидели рядом, бурно обсуждали каждый ход. В какой-то миг не сошлись во мнении. Начали друг друга лупить смертным боем.

      – Когда угомонились, продолжили сеанс?

      – Нет. Организатор засчитал им поражение и вывел из зала. С гроссмейстерами бывало другое. Проиграл кто-то партию и решил на ужине в вольной форме изложить, что думает о жене соперника. За что заслуженно огребал в табло.

      – Был соперник, которому вам хотелось набить морду?

      – Нет. Я очень спокойный человек. Некоторые шахматисты ревностно относятся, когда противник в разгар партии шмыгает носом, к примеру…

      – Специально?

      – А как выяснишь? Может, у него насморк!

      – Кто-то трясет ногой – как Тигран Петросян. Вызывая гнев Корчного.

      – Вот! Кто скажет – специально или нет? Но я от этого отрешался. Такие мелочи совершенно не заботили. Поэтому никогда не было мысли после партии сказать: «Пошли разберемся…»

      – Александра Костенюк нам рассказывала – китаянки перед игрой мажутся чем-то зловонным.

      – «Звездочкой». Многие не переносят этот запах. А меня не трогает.

      – Кто из гроссмейстеров поражал физической силой?

      – Вне конкуренции Алексей Дреев. С отрывом! Ни у кого из шахматистов не видел таких бицепсов. В тренажерном зале поднимал какой-то несусветный вес. На спор при мне клал на руках борцов, штангистов. Но парень специфический.

      – В чем?

      – Любит напустить загадочности. До нелепости. На вопрос: «Тебе чай или кофе?», реагирует уклончиво: «Старичок, с кондачка не ответишь…» То ли считает, что это характеризует его как человека ироничного, то ли начитался в детстве шпионских романов. Повсюду мерещатся враги. Подковерные течения, интриги. Если не пригласили на турнир, заводит одну и ту же песню: «Кто-то встал на моем пути…» Пытаешься взывать к здравому смыслу: «Леш, да просто у других рейтинг выше» – «Нет-нет, ты не понимаешь, под меня копают».

      – С легендарными стариками в застольях участвовали?

      – Не довелось. У них своя компания. Врезалась в память картинка с турнира в Нью-Йорке – советского гроссмейстера Таля бережно ведут под руки из бара два американских гроссмейстера. По фамилии Ивановы, Игорь и Александр.

      – Говорят, в 50 лет Таль производил впечатление глубокого старика.

      – Он был уже серьезно болен. Шел медленно, переваливаясь с ноги на ногу, тяжело дыша. Но за доской преображался. Забывал о недугах, как артист на сцене. Помню жутковатый взгляд Таля во время партии, устремленный в одну точку. Не на соперника – куда-то ввысь.

      – Таль много курил. Кто еще из гроссмейстеров?

      – Ефим Петрович Геллер. А из нынешних – разве что Грищук. Молодежь ведет здоровый образ жизни. В топ-10 курящих нет вообще.

      – Было такое – надо думать над ходом, а у вас единственная мысль: «До чего ж курить охота!»

      – Никогда. Я не настолько нуждаюсь в табаке – хоть курю лет тридцать.

      – Корчной чем удивлял?

      – Непримиримостью. Виктор Львович из категории шахматистов, которым нужно ненавидеть противника. Понятно, когда искусственно заводил себя на людей своего поколения. Тех, с кем было что делить. Однако точно так же настраивался во второстепенных турнирах на ребят, которые моложе лет на сорок лет, ни на какие мозоли Корчному не наступали.

      – Как это выглядело?

      – 1996 год, круговой турнир. Его партия с сильным венгерским гроссмейстером Золтаном Алмаши затянулась. А я отыграл. Корчной заметил меня, подошел и пробурчал театральным шепотом – вроде тихо, но на весь зал: «Давненько не играл с человеком, который ни черта не смыслит в шахматах!» Хорошо, Алмаши по-русски ни бум-бум.

      – Вы становились объектом раздражения Корчного?

      – Однажды выиграл у него. Старик хотел сдаться без рукопожатия, но недооценил мое проворство. Контроль времени закончился, позиция у Корчного безнадежная. Я прогуливался по сцене, обернулся – а он уже подмахнул бланк и приподнялся, чтоб убежать. Но я сел напротив, деваться ему было некуда. Не умеет Виктор Львович проигрывать. Думаю, это в свое время помешало стать чемпионом мира.

КАМСКИЙ

      – С папой Камского стычки были? 

      – Как раз в армии мне придумали нагрузку – тренировать молодое дарование, 11-летнего Гату Рустамовича. Показал ему какие-то варианты, и папа посадил нас играть блиц. Вот с этого эксперимента мне стоило соскочить.

      – Почему?

      – Я блицер слабый, это не моё. А Гата уже тогда в блице был неплох. Но то ли перенервничал, то ли устал. Две партии я выиграл. К третьей папа напрягся. Гата с первых ходов начал основательно задумываться. Тут-то ему прилетел подзатыльник: «Ты чего?! Это блиц!»

      – Что Гата?

      – Задвигал фигурами со скоростью пулемета. Снова проиграл. Четвертая партия – Гата в плохой позиции, но лупасит быстрее прежнего. Подзатыльник номер два: «Не надо руками ходить, надо думать!»

      – Вмешались?

      – Я не выдержал. Давайте, говорю, прекратим. Не умею играть, когда мой соперник постоянно получает подзатыльники. Папа переключился на меня: «Ты тренировать приехал? Так тренируй! В наши семейные дела не вмешивайся». Я ответил – мне по барабану, хоть завтра в казарму. Назавтра и уехал.

      – С тренерами у папы не складывалось?

      – Он, как в сказке о глупом мышонке, отвергал тренеров под разными предлогами. С Гатой работал старый мастер Марк Цейтлин, ярчайшая личность. Многое мог бы дать. Его папа отверг, потому что Цейтлин «не умеет работать с литературой».

      – Про вас что говорил?

      – «У Халифмана нет идей».

      – Позже пересекались?

      – В Лас-Вегасе, когда я обыграл Гату. Папа хотел протест подать. Якобы в зале мои приятели строили рожи Гате.

      – Великолепно.

      – Но все время путался в показаниях. Сначала твердил, будто мне подсказывали. Его спросили: «С какой же стороны эти ребята находились?» Выяснилось, оттуда подсказывать никак не могли. Тогда стал говорить, что они мешали Гате. Ему отвечают: «За протест – 400 зеленых. Клади – рассмотрим» – «А их вернут?» – «Если протест удовлетворим, вернем. Нет – значит, нет». Моментально растворился.

      – Были приятели-то?

      – Речь о гроссмейстерах Илье Смирине и Алексее Ермолинском. Они тоже играли в турнире. Передвигались по залу, смотрели, что происходит. Никто не подсказывал, это понятно.

      – Вам никогда рожи за доской не строили?

      – Олимпиада в Маниле. Играю с опытным гроссмейстером Маргейром Петурссоном на второй доске. Позиция моя не самая приятная, но не критично. Сижу, размышляю. Вдруг вижу – напротив стоит Каспаров. Глядит на меня со смесью ужаса и презрения. Пошел какой-то «месседж».

      – Подействовало?

      – Ладно, думаю. Предложу-ка ничью! Исландец согласился. Подходит Гарри Кимович: «Что стряслось? Ты почему не играл?» – «Мы же в матче хорошо стоим, главное – его выиграть». Странно, отвечает. У тебя вроде позиция была с шансами на перехват. Тут я решился: «А что ж вы так смотрели?» – «Да ну, это о своем задумался…»

      – Встречали более работоспособного шахматиста, чем Гельфанд?

      – Боря – уникум. Фантастический профессионал, но без заскоков, маниакальности. Это позволяет сохранять кондиции и нервную систему до солидных по шахматным меркам лет. Крамник одновременно и пахарь, и сибарит. Много вкалывает, но не дни напролет, как Гельфанд. У Камского все строилось на колоссальной работоспособности. Природного таланта маловато, память не идеальная. Да еще папа…

      – Вам часто припоминают фразу восьмилетней давности: «Элитные перспективы Карлсена для меня в тумане». Что смущало в юном норвежце?

      – Как бы попроще объяснить… Казалось, он двигает фигуры взад-вперед, ошибок не совершает, но отсутствие классического шахматного образования в дальнейшем помешает раскрыться. Вскоре выяснилось, что я недооценил масштаб таланта. Бывает, от природы заложено умение считать варианты, характер, азарт. Но чтоб еще и понимание, куда ставить фигуры… Редчайший случай! В истории шахмат таких трое – Капабланка, Карпов, Карлсен. Чуть пониже Смыслов. Остальные – земные.

ДОГОВОРНЯК

      – Карпов нам говорил, что в шахматах полно аферистов. Обжигались?

      – Самый живописный случай был в конце 80-х. Играл в Германии. Подошел респектабельный немец. Рассказал, что через три месяца в своем маленьком городке устраивает турнир. Протянул визитку, расписание: «Приглашаю…» Я, наивный молодой оболтус, мечтающий поскорее стать гроссмейстером, проверить информацию не удосужился. Даже не сделал перед отъездом контрольный звонок. Купил билет во Франкфурт и полетел.

      – За свой счет?

      – Конечно. Из Франкфурта часа три трясся в электричке. Вышел на полустанке, из автомата набрал этому херру. В ответ: «Вы кто?! Какой турнир?! Звоните в следующем году». И повесил трубку.

      – Ситуация.

      – Позже навел справки у немецких шахматистов. Оказалось – не кидала, просто трепач. Крутился возле гроссмейстеров, надувал щеки, изображая важного господина, который собирается провести турнир. Сегодня, в век интернета, подобные фокусы невозможны. Впрочем, я легко отделался. Бывает хуже.

      – Это как?

      – Организаторы могут недоплатить. Или выставить условие, дескать, гонорар в силе, но одну партию местному мальчику надо проиграть. Я не сталкивался, но наслышан.

      – Был в карьере хоть один договорняк?

      – В шахматах свои традиции. Договорная партия, которая заканчивается результативно, – табу и позор. Короткие гроссмейстерские ничьи в порядке вещей. Клеймит их либо человек не из этого мира, либо лицемер. Вот Сильвио Данаилов, главный борец с ничьими. Откройте базу, посмотрите, сколько их в 10-12 ходов сделал сам Данаилов, когда был практикующим шахматистом. Правда, есть нюанс.

      – Какой?

      – Если в супертурнире на глазах миллионов вместо того, чтоб бороться, люди приходят и через 10 ходов пожимают друг другу руки, – это не по-спортивному. А в турнирах попроще короткие ничьи никакого ущерба не наносят. Допускаю, букмекеры со мной не согласятся.

      – У шахматистов маршруты интересные. Самые странные перелеты в вашей жизни?

      – 1991 год. Прикосновение к цивилизации. Турнир Гран-при в Рейкьявике, на следующий день лететь обратно. Я сыграл хорошо. На закрытии случились легкие излишества. А может, и не легкие, не помню – но утром к самолету не попал.

      – Печально.

      – Первая добрая новость: из гостиницы не выгоняют. Живи, сколько хочешь. О, думаю, пронесло. Отыскиваю в Рейкьявике авиакассы, все объясняю. Высчитывают, сколько придется доплачивать. Тут выясняется, что я из отеля, который принадлежит авиакомпании Icelandair.

      – Что с того?

      – Говорят – раз так, денег не надо. Вас обязаны были разбудить!

      – В любом состоянии?

      – Да! Отвечаю: «Я ж не просил» – «А ничего. У них есть в базе, кто когда улетает. Это наша ошибка, приносим извинения». Был еще забавный перелет в 1992-м на Олимпиаду в Манилу. Союз развалился, каждая команда добиралась своим чартером. Нашим занималась армянская фирма, маршрут Москва – Хабаровск – Манила. Туда добрались нормально, а на обратном пути – чудеса.

      – ???

      – Сели в Хабаровске, организаторам чартера показалось, что он себя не оправдывает. Загрузка маленькая. Должны были в Хабаровске провести час – а вместо этого два, три, четыре… Все извелись. А наши армяне бродят по залу и кричат: «Кому билеты в Москву?» Цену сбивают, но народ шарахается. Опасается. Не знаю, сколько еще торчали. Наконец Каспаров взорвался. Подошел, что-то сказал на армянском – сразу полетели.

      – Третий год вы тренируете сборную Азербайджана, где на шахматы денег не жалеют. Шахрияр Мамедьяров ездит на Jaguar, Теймур Раджабов – на Porsche Cayenne. Что у вас?

      – У Шахрияра, кстати, теперь не Jaguar, а джип BMW.

      – Тоже неплохо.

      – Ну, знойный юг, надо себя показать… Я от этого далек. Дорогих автомобилей у меня никогда не было и не будет. Даже если из проклятого банка вдруг свалятся деньги. Машину не вожу, предпочитаю ходить пешком. Как пассажира, меня устраивает Volkswagen Jetta, который купил для жены.

      – У кого в шахматном мире феноменальная память?

      – У Льва Псахиса. Помнит все партии Фишера. Ход в ход. Браво! Это красиво звучит – но практического смысла не имеет. «Классику» важно изучать, разобрать партии. Но помнить ход в ход – зачем? Цирк да пыль в глаза. Мы забиваем «диск» лишним! А он не бесконечный!

      – В быту чьей памяти вы поражались?

      – У меня самого с этим неплохо. Взгляну на карту города – и все найду. 1989-й, впервые очутился в Париже. Поселили на выселках, вечер свободный. Гроссмейстер Гольдин говорит – пошли в центр. Посмотрим Эйфелеву башню. В фойе гостиницы я глянул на карту города. Идем, идем. Башни нет. Часа через полтора Гольдин не выдержал: «Ты ж здесь ни разу не был, наверняка перепутал!» – «Не тревожься…» – «Сам подумай, Эйфелева башня – она о, какая! А на горизонте ничего». Стоило ему договорить, выходим на перекресток, и во весь рост башня! Метрах в двухстах от нас!

      – Водили бы вы машину – навигаторы были бы не нужны.

      – Мы с женой раньше часто ездили отдыхать в Финляндию. По всем просёлочным дорогам – только с моими подсказками. Навигаторов не было. Запоминал не названия, а направления.

ДЕНИСОВ

      – Вы автор серии книг – «Дебют белыми по Крамнику» и «Дебют белыми по Ананду». Сколько это томов?

      – Крамник – пять, Ананд – тринадцать. С Крамником управился быстро. Проект по Ананду растянулся более чем на десять лет и нездоровое количество томов.

      – Почему?

      – Думал, уложимся томов в шесть, но будут потолще. Издатель объяснил, что книги в 500 страниц, покупателя отпугивают. Пришлось дробить. Слава богу, между коллективом авторов грамотно распределили обязанности. Ведь, как в любой энциклопедии, есть разделы, где работа техническая, примитивная. Грубо говоря, проверить то, что опубликовано в старых книжках. Вариант, который тридцать лет назад признали плохим, и с тех пор никто не играет. На это я не разменивался. Все актуальное – сам.

      – Вам это было в радость?

      – Затевал с энтузиазмом. К одиннадцатому тому доплелся с языком на плече, проклиная все на свете. Зато какой был кайф, когда дописал последний абзац тринадцатого тома!

      – Реакция героев?

      – Ни с Володей, ни с Виши этой темы не касались. Все-таки «Дебют по…» – не биография, не изучение творческого наследия. Пособие энциклопедического типа, где репертуар Крамника или Ананда дан в качестве отправной точки. Теоретически оба могли претендовать на процент от выручки, но я знал, что ничего не станут требовать. Проект не миллионный.

      – Вы-то заработали?

      – Учитывая объем – не так много, как хотелось бы.

      – В мемуарах Алекса Фергюсона наткнулись на фразу: «Если б сейчас начал тренировать с чистого листа, обязал бы каждого футболиста играть в быстрые шахматы». Мысль здравая?

      – Мне ли спорить с сэром Алексом? А быстрые шахматы или классические – какая разница? Главное, они заставляют активнее шевелить клетки головного мозга. Учат отличать важное от второстепенного, развивают концентрацию, скорость принятия решений. Это полезно не только в футболе, но и в жизни. Галицкий молодец, что в академии «Краснодара» ввел уроки шахмат.

      – В 2006-м Петр Свидлер сыграл три партии с Игорем Денисовым. Вы с футболистами за шахматной доской встречались?

      – Нет. Футбол люблю, болею за «Зенит», но не стремлюсь к личному знакомству с игроками. Пару раз в общей компании пересекался с Радимовым. Он к шахматам равнодушен. А Денисов при мне со Свидлером сражался. Петя как-то проговорился, что в питерском спорткомитете будет такое мероприятие. Я спросил: «Можно поприсутствовать?» – «Пожалуйста».

      – Впечатление?

      – Две партии Свидлер выиграл легко. В третьей чуть-чуть ошибся, Денисов уперся. Пошел обмен фигурами, и все закончилось вничью. Петя, разумеется, на сто процентов не выкладывался, но намеренных поддавков не было точно.

      – Денисов – крепкий шахматист?

      – На уровне перворазрядника. В детстве профессионально не занимался, самоучка, но соображает. Причем видно – ему это действительно интересно.

      – Есть в шахматах свой Денисов?

      – Корчной. Обостренное чувство справедливости, вспыльчивость, способность раздуть конфликт на пустом месте… Еще они похожи феноменальными бойцовскими качествами.

      – Многие петербуржцы вашего поколения не скрывают, что сегодня за «Зенит» болеют меньше, чем в 1984-м. Вы тоже?

      – Это как в анекдоте. «Дед, когда тебе лучше жилось – сейчас или при Сталине?» – «При Сталине!» – «Но почему?» – «Я был моложе…» По-моему, с футболом то же самое. И не в том дело, что нынешний «Зенит» набит легионерами. Просто в молодости все переживаешь острее. Я – не исключение. 1984-й – золотое времечко…

      – Что перед глазами из того сезона?

      – Штрафные Желудкова в Лужниках. Два одинаковых положил «Спартаку» – вот это был номер! Решающий матч в СКК с «Металлистом» смотрел по телевизору. «Зенит» победил 4:1, после чего с университетскими друзьями устроили шествие. Километров восемь шли как раз до СКК, где я жил.

      – Весь город высыпал на улицу?

      – Нет, конечно. Всё не так, как при первом российском чемпионстве в 2007-м и победе в Кубке УЕФА. Народ был советский, дисциплинированный. Тогда не полагалось разгуливать по улицам с флагами, «розами» и орать дурным голосом: «Зенит» – чемпион!"

      – Последнее обещание, которое дали самому себе?

      – Не люблю категоричных суждений. И обещаний. Потому что есть в них что-то категоричное. Но все чаще посещает мысль – не пора ли взяться за мемуары? Дебютные справочники уже достали. Хочется написать о своей карьере, кто на нее повлиял, встречах с интереснейшими людьми…

      – Мемуары будут отлакированные?

      – Еще чего! Мне нечего стесняться.

      – Так назовите тех, кто уснул за шахматным столом.

      – Э-э, нет. Прекрасно, когда описываешь, как сам спал за столом. Хоть во время партии, хоть в каком-нибудь шалмане. Но зачем рассказывать, как спали другие? Повышать тиражи? Не моя история. Вот о себе правду говорить легко и приятно.

      – Неужели?

      – Вообще-то здесь тоже все относительно. Сальвадор Дали в деталях знакомил читателей с тем, как ходил в туалет «по большому». Вам нужна такая правда?

 

Александр Халифман. Фото Елена Максимова


 

 


0 комментариев

Оставить комментарий